Оливер Петч. Дочь палача и ведьмак

Эрлинг близ Андекса, вечером 12 июня 1666 года от Рождества Христова

Небо затягивали темные тучи, и послушник Келестин, смачно выругавшись, зашагал навстречу собственной смерти.

На востоке, по ту сторону озера Аммерзее, громадным чудищем вихрились черные клубы, сверкали первые молнии и доносились отдаленные раскаты грома. Келестин прищурился и над монастырем Дисена в пяти милях сумел уже разглядеть серую дождевую завесу. Пройдет всего несколько минут, и непогода разразится над Святой горой; и в это именно время послушнику предстояло выловить из монастырского пруда карпа на ужин для жирного аптекаря. Келестин выругался в очередной раз и натянул на лицо капюшон черной рясы. Что ему оставалось делать? Послушание было одним из трех обетов монахов-бенедиктинцев, а брат Йоханнес являлся его наставником. Временами вспыльчивый, зачастую загадочный, а главное, прожорливый монах — но, несмотря на все это, его наставник.

Рогса miseria!

Как это часто бывало, в плохом настроении Келестин переходил на язык своих родителей. Он вырос в итальянской горной деревушке по ту сторону Альп, но безумия войны сделали его отца солдатом, а маму — маркитанткой и шлюхой. Здесь, в монастыре на Святой горе, Келестин нашел приют при монастырской аптеке, и, хотя бесконечные литании и ночные молитвы временами выводили его из себя, он чувствовал себя в безопасности. Он ел досыта три раза в день, спал в тепле и комфорте, а андексское пиво считалось одним из лучших во всем баварском княжестве. В эти трудные времена могло быть гораздо хуже. И все же тощий, низкого роста послушник ругался себе под нос; и дело было только в том, что в скором времени он станет мокрым, точно карпы в пруду Эрлинга.

Келестин боялся.

С тех пор как три дня назад он сделал это открытие, страх терзал его, словно мелкое злобное существо. Вид был столь ужасающим, что кровь стыла в жилах. Он до сих пор преследовал его в кошмарах, и послушник просыпался с криком и залитый потом. Подобное кощунство Господь не оставит безнаказанным, это уж точно. Темные тучи и молнии казались Келестину предвестниками ветхозаветного возмездия, которое в скором времени постигнет монастырь.

Но еще ужаснее был исполненный ненависти взгляд того человека. Он узнал Келестина, пока тот не убежал сломя голову, по крайней мере послушник так думал. Взгляды застигнутого врасплох говорили больше тысячи слов. В последние дни они ощупывали его, точно проверяли, проболтается Келестин или нет.

Келестин знал, что у этого человека имелись могущественные заступники. Поверят ли ему, простому послушнику? Обвинение было столь ужасным, что его запросто могли счесть сумасшедшим. Или, что еще хуже, он прослыл бы клеветником, и тогда приятной жизни с мясом, пивом и теплой сухой постелью, вероятно, настал бы конец.

И, несмотря на это, Келестин решил говорить. Завтра же он обратится к совету, и совесть его наконец-то очистится.

Громовой раскат разорвал тишину, и озябший послушник почувствовал на лице первые капли дождя. Он подтянул капюшон и прибавил шагу. В скором времени последние дома Эрлинга остались за спиной, и впереди раскинулись поля и пастбища. За небольшим перелеском, окруженный оградой и кустарником, располагался пруд с карпами. Обернувшись, Келестин взглянул на монастырь, что стоял на горе, окруженный темными тучами, -его дом, который придется, наверное, вскоре покинуть. Вздохнув, он пошаркал оставшиеся до пруда метры, словно шел на собственную казнь.

Дождь между тем усиливался, и поверхность воды бурлила, точно ядовитый отвар. Келестин взглянул на серых разжиревших карпов, что десятками плавали в пруду. Они разевали голодные рты и глотали дождевые капли, словно манна небесная проливалась из туч. Келестин с отвращением поморщился: он никогда не питал любви к карпам. Это тупые и склизкие падаль-щики, а мясо у них отдавало мхом и гнилью. Рыбы эти напоминали ему чудовищ, каких он знал по библейской Книге пророка Ионы. Омерзительные существа, которые поедали все, что бы ни плескалось в воде.

Келестин осторожно шагнул на узкий и скользкий мостик и взялся за сачок, прислоненный к перилам. Спрятав под капюшоном лицо от дождя и безжалостного ветра, послушник неохотно принялся ворочать сачком в воде. Если поторопиться, то, быть может, он успеет добраться до аптеки прежде, чем штаны и носки под плотным черным плащом промокнут насквозь. В иной жизни Келестин, наверное, отхлестал бы брата Йоханнеса карпом по жирным щекам, но он обречен был на молитвы и послушание. Вот цена, которую приходилось платить за сытую жизнь.

За спиной что-то скрипнуло; гроза почти заглушила звук, но Келестин замер: кто-то шагнул на мостик. Однако не успел послушник оглянуться, как что-то затрепыхалось в сачке. Он облегченно вздохнул и начал подтягивать к себе длинную жердь, бормоча:

— Попался… Посмотрим, что за жирдяй…

В это мгновение что-то тяжелое ударило его по затылку.

Келестин покачнулся, отступил на шаг, затем ноги его разъехались на скользких от дождя досках, и он, вместе с сачком рухнув в конце концов в бурлящую воду, принялся бешено барахтаться, чтобы спасти собственную жизнь. Как многие люди его времени, он умел разделывать зайцев, по запаху мог определить сотни трав и повторить наизусть длиннейшие выдержки из Библии. Вот только одного не умел Келестин — плавать.

Юный послушник кричал и бился, загребал руками и дрыгал тощими ногами, но собственный вес неумолимо тянул его в глубину. Внезапно Келестин почувствовал илистое дно под ногами, оттолкнулся и, хватая воздух ртом, вынырнул из воды. Он принялся отчаянно хватать руками вокруг себя и вдруг ухватился за рукоятку сачка, плававшего на поверхности. Перехватил ее покрепче и подтянулся. За плотной дождевой завесой он разглядел на мостике закутанного в плащ человека, который держал второй конец сачка.

— Спасибо! — просипел послушник. -Ты мне жизнь…

В этот миг незнакомец надавил на сачок, так что Келестин погрузился под воду. Когда он снова вынырнул на поверхность, то почувствовал, как его опять с силой давит вниз.

— Но… — начал послушник.

Тут мутная вода заполнила его рот и заглушила последний отчаянный крик. Келестин безмолвно погрузился под воду.

В то время как жизнь искристыми пузырями покидала его тело, послушник чувствовал, как жирные карпы терлись скользкими боками о его щеки и копошились в коротких волосах вокруг тонзуры. Когда умирающий юноша наконец опустился на дно, рот его был распахнут, как у рыбин вокруг, что неподвижными и бесстрастными глазами таращились на утопленника.

Человек на мостике какое-то время наблюдал еще за бурлящими пузырями. Наконец он удовлетворенно кивнул, поставил сачок на место и зашагал прочь.

Следовало закончить начатое.

Она решила встать, чтобы размять немного ноги, но за дверью вдруг послышались шаги. Затем дверь распахнулась, и в подвал ввалился избитый брат Йоханнес. Он рухнул на пол и замер возле Магдалены.

— Хорошо тебе повеселиться с девкой цирюльника, изверг! — насмешливо крикнул один из мужчин, стоявших с мушкетами у ^хода. — Только оставь от нее что-нибудь и не сожри под конец, как часовщика.

Конвоиры засмеялись, и дверь с грохотом захлопнулась.

Некоторое время раздавалось лишь хриплое дыхание аптекаря. В конце концов Магдалена склонилась над ним и осторожно тронула за плечо.

— Как… как вы? — спросила она нерешительно. — Может, вам…

Брат Йоханнес вдруг приподнялся и безмолвно уставился на нее. Магдалена тихонько вскрикнула и отскочила. И без того безобразное лицо монаха было разбито до неузнаваемости, оба глаза заплыли, кровь капала с мясистых губ на пыльный пол. Йоханнес походил теперь на восставшего из могилы с монастырского кладбища. Он забился в угол, ощупал распухший нос и прогнусавил:

— Бывало… и похуже. И это ничто по сравнению с тем, что мне еще предстоит. Я-то знаю, что меня ожидает.

Магдалена с недоверием смотрела на скорченного монаха. Симон обнаружил на месте преступления окуляр аптекаря, кроме того, он оказался свидетелем ссоры между Йоханнесом и часовщиком. Всем своим поведением аптекарь навлекал на себя подозрение. Он, вероятно, был убийцей двух или трех человек. Но, взглянув на него теперь, избитого и окровавленного, точно раненый зверь, Магдалена исполнилась жалости к нему. Она оторвала кусок ткани с передника и протянула монаху:

— Вот, возьмите. Иначе никому будет не разглядеть вашей милой внешности.

Йоханнес слабо улыбнулся, лицо его в тусклом свете походило на гримасу неумело сшитой куклы.

— Спасибо, — пробормотал он. — Я знаю, что далеко не красавец.

— Можно ли по этой же причине называть вас убийцей, нужно еще выяснить.

Магдалена снова заняла свой угол и стала наблюдать, как Йоханнес вытирал лицо. Мухи норовили сесть на его окровавленные губы. Монах отгонял их, но они не оставляли своих попыток, и Магдалена невольно подумала об упрямом и запоротом быке.

— Ты, должно быть, жена цирюльника. — проговорил монах через некоторое время, теперь он хоть немного походил на человека. — Тебе уже лучше? Он говорил, тебя мучили колики в животе.

Магдалена нервно засмеялась.

— Спасибо за заботу. Но сейчас, я полагаю, это не самая важная из моих проблем. — Она вздохнула. — Мы с вами, судя по всему, в одной упряжке. Нас подозревают в убийстве послушника.

— Не беспокойся, тебя скоро отпустят, — отмахнулся Йоханнес. — Им нужен я, и никто другой.

— И как? Правдивы эти обвинения? — тихо спросила Магдалена. -Вы и вправду ведьмак и убийца?

Безобразный монах долго не сводил с нее глаз.

— Ты всерьез думаешь, что я так тебе все и выложу, если это действительно я? — протянул он наконец. — И даже если я никого не убивал, но знаю другие темные тайны, с чего ты взяла, что расскажу тебе о них? Как мне увериться, что ты меня не выдашь?

Магдалена покачала головой и прислонилась к стене.

— Выдам я вас или нет, уже неважно. Завтра, наверное, вызовут земельного судью, и тогда вас увезут в Вайль-хайм на допрос. Сначала вам покажут инструменты, и если вы сразу не заговорите, то расскажете все, когда кости затрещат.

Брат Йоханнес тяжело вздохнул. Магдалена заметила, как он задрожал.

— Ты на удивление хорошо в этом разбираешься, — пробормотал монах. -Можно подумать, ты и сама когда-то прошла через такое.

— Нет, просто отца внимательно слушала.

— Отца?

Впервые за все это время монах по-настоящему смутился.

— Да, палача из Шонгау, Якоба Куизля.

— Якоб Куизль?

Монах внезапно преобразился. Лицо его побледнело, глаза расширились, и он забормотал что-то себе под нос. Только позже Магдалена поняла, что он молился.

— Господь всемогущий, я усомнился, прости меня! — взмолился Йоханнес. -Я был глупцом, Фомой неверующим! Но Ты послал мне знак, хвала Тебе на небесах! Это чудо! Настоящее чудо!

Он упал на колени, склонил голову и поцеловал висевший на груди деревянный крестик.

— Ради всего святого, что… что с вами? — осторожно спросила Магдалена. Неужели монах сошел с ума от боли и страха? — Что я такого сказала?

Наконец брат Йоханнес поднял голову.

— Ты… ты ангел! — начал он торжественно. — Ангел, посланный мне самим Богом.

«Он и вправду сошел с ума, — решила Магдалена. — Может, позвать стражников, пока он на меня не напал?»

Она неуверенно улыбнулась:

— Ан… ангел?

Йоханнес страстно закивал:

— Ангел. Посланный, чтобы известить меня о приходе Якоба.

Он серьезно взглянул на Магдалену -безумия в его глазах как не бывало -и прошептал:

— Господь свидетель, твой отец — единственный, кто еще может мне помочь.

Клубы дыма, подобно силуэтам беспокойных призраков, тянулись в небо над Шонгау.

Как и вчера, Куизль сидел возле пруда и смотрел на зеленую воду, где еще сотню лет назад топили детоубийц. Палач любил это место, потому что другие забредали сюда крайне редко. Пруд считался проклятым, слишком много бедных душ нашли смерть в этих водах. Горожане поговаривали, что в полнолуние здесь слышны были крики и стенания умерших. Но Куизль ни разу их не слышал — напротив, здесь царила полная тишина, которой так не хватало палачу в городе.

Куизлю был нужен покой. Он раздумывал, как ему следует поступить с Бертхольдами. Разумно ли отправляться к секретарю Лехнеру и рассказывать ему о кражах со склада? Раньше Куизль не раздумывал бы ни секунды, но теперь опасность угрожала его внукам.

Но неужели Бертхольды и вправду станут нападать на безвинных детей?

Но как ни старался Куизль во всем разобраться, мысли его то и дело обращались к прошлому. Вчерашний разговор с сыном Георгом пробудил в нем воспоминания: о войне, убийствах и сражениях, но прежде всего о единственном настоящем друге, который у него был за всю жизнь. Они через многое прошли вместе, в атаках всегда стояли рядом в первом ряду и были одного возраста, как братья.

Но прежде всего их связывала общая судьба, отличавшая обоих от остальных людей.

Куизль смотрел на воду и отражения растущих вдоль берега ив. Внезапно в нос ему ударил запах пороха, и в отдалении послышались крики и лязг оружия.

Он словно заглянул в туннель, в конце которого сменялись размытые картины…

Вьют барабаны, играют флейты, в воздухе стоит запах жареной баранины. Восемнадцатилетний Якоб шагает от одного костра к другому. Всюду, насколько хватает глаз, видны пестрые палатки, рядом с ними, обтянутые грязным полотном повозки, наскоро насыпанные валы, а за ними — город, который завтра они будут штурмовать.

Переживет ли он завтрашний день?

Вот уже пять лет, как Якоб вступил в армию. Из некогда прыщавого барабанщика вырос широкоплечий мужчина, грозный боец, который неизменно стоит с цвайхандером в первом ряду. Полковник выдал ему грамоту мастера длинного меча, люди

боятся Куизля, потому что знают, что этот меч собой представляет. Волшебный клинок, кровопийца, он скрипит и стонет всякий раз, как начинается сражение.

Меч палача. Забросив клинок за спину, он шагает по лагерю. Солдаты, его знающие, сторонятся, некоторые крестятся. Сыну палача здесь не рады; его уважают, но не любят.

Кто-то неотрывно смотрит ему в спину. Якоб чувствует это и разворачивается. Возле костра, точно откормленная жаба, сидит самый безобразный парень, какого ему доводилось встречать. Лицо раздуто, как пузырь, глаза выпучены, рот перекошен. Якоб смотрит на незнакомца и не сразу понимает, что тот улыбается.

— Чудесный клинок, правда, — говорит парень. Голос его звучит мягко и рассудительно, что никак не сочетается с его лицом. — Немало денежек стоил, наверное. Или стащил где-нибудь?

— Тебе какое дело? — огрызается Якоб. Он решает уже отвернуться, но собеседник его шарит за спиной и достает из-под рваной тряпки двуручный клинок в полтора шага длиной. Без острия, с долом и короткой гардой, он едва ли не один в один похож на меч Якоба.

— Мне клинок от отца достался, когда дьявол его забрал, — произносит безобразный с ухмылкой. — В Ройтлинге, откуда я родом, говорят, что в день казни меч этот кричит и требует крови. Но я, сколько себя помню, ни разу не слышал, чтобы он кричал. Кричит обычно другой кто-нибудь.

Якоб тихо смеется. Впервые за долгое время.

— Теперь жителям Ройтлинга, наверное, самим приходится руки марать, -ворчит он. — Вот и поделом им, торгашам жирным.

Глядя, как собеседник кивает и задумчиво проводит ладонью вдоль лезвия, Якоб понимает, что обрел друга до конца жизни.

Куизль швырнул камень в пруд. По поверхности кольцами разошлись небольшие волны, и картина растворилась в воде. Палач поднялся с тяжелым сердцем и пошел домой.

Столько старых воспоминаний ничего хорошего не сулили.

Магдалена взирала на монаха и не верила своим ушам.

— Вы… вы знаете моего отца? -спросила она наконец.

Брат Йоханнес по-прежнему стоял перед ней на коленях. Наконец он перекрестился, тяжело поднялся и пробормотал:

— Скажем так, знал. Лучше, чем собственного брата. Но то, что он снова стал палачом, для меня новость. Мы не виделись с ним больше тридцати лет.

Он засмеялся и воздел руки к небу.

— И это чудо, что нынче я встретил его дочь! Быть может, все обернется и к лучшему.

Магдалена взглянула на него.

— Даже если вы его знали, с какой стати все должно обернуться к лучшему? Как мой отец сможет вам помочь?

— Ты права. — Йоханнес вздохнул и снова забился в свой угол. — Не исключено, что я в скором времени сгорю на костре. Но если кто-то и сможет помочь, то это твой отец, поверь мне. Сомневаюсь, что он лишился прежней своей смекалки. Или как?

Магдалена невольно улыбнулась.

— Не лишился»- ни прежней смекалки, ни даже упрямства. Он что, всегда таким был?

— Упрямее его во всем полку никого не было. Великолепный боец и хитрый, как толпа иезуитов.

Йоханнес ухмыльнулся и начал рассказывать:

— Мы познакомились после битвы при Брайтенфельде. Оба выросли в семьях палачей, и оба бежали от прежней жизни. Война всех уравнивает, и нет лучшего места, чтобы начать все сначала. А уж рубить мы умели.

Монах засмеялся, и его распухшая губа снова треснула. Он выругался и вытер кровь со рта.

— Я быстро, получил место надзирателя, а потом и до профоса дослужился, армейского палача. Твой же отец, несмотря на свое низкое происхождение, стал фельдфебелем, мало кому из простых людей это удавалось. Он был до того хитрым, что мог выловить чуть ли не каждого воришку в полку. Каждого мародера или насильника.

Монах помрачнел.

— А мне приходилось потом вешать бедняг. Я и теперь вижу во сне, как они болтаются на деревьях… Как же я это ненавидел!

Некоторое время тишину нарушали лишь воробьи за окном.

— И по этой причине вы подались в монахи? — спросила наконец Магдалена. — Потому что не могли больше смотреть на убийства?

Йоханнес осторожно кивнул.

— Якоб… он… просто лучше выносил смерть, — начал он неуверенно. — Он, как и я, сбежал из дома, чтобы не стать палачом, но, в сущности, так им и остался. — Монах примирительно вскинул руки. — Не убийцей, нет. Скорее… архангелом. Как архангел Михаил, что устремляется с мечом на борьбу со скверной. Я так не мог… Эти вечные наказания и казни…

Йоханнес закрыл лицо руками, чтобы скрыть слезы.

— В конце концов я дезертировал. Ушел, даже не попрощавшись, и бродил несколько лет, пока меня не приютили более десяти лет назад здесь, в Андексе. Апробация была поддельной, но прежнего настоятеля это не волновало. Для Мауруса Фризенеггера важным было лишь то, что я разбирался в травах. Нынешний настоятель, Маурус Рамбек, тоже знает о моем прошлом. Но если узнают остальные… Чтобы палач стал монахом и аптекарем!.. — Он отчаянно рассмеялся. — Ну и ладно. Теперь-то уж все равно.

Магдалена лишь молча слушала. Йоханнес подполз к ней на коленях.

— Прошу тебя! — забормотал он. -Передай отцу, что у меня неприятности. Он единственная моя надежда! Скажи ему… скажи, что Безобразному Непомуку нужна его помощь.

— Непомук? — удивилась Магдалена. -Это ваше настоящее имя?

— Непомук Фолькмар, так меня окрестили. — Монах со стоном поднялся. -Имя это как проклятие, я отказался от него, когда постригся в монахи.