John Zorn. Тысяча и одно лицо его величества Авангарда

Солнечным июньским утром нашего читателя можно заметить за рулем автомобиля. Движется он, вероятно, на юг в  одесском направлении, и настроение его естественным образом приподнято. Впереди его ждет потенциально успешное путешествие, тон которому наш герой пытается задать с помощью поиска нужной радиоволны. Если мы представим, что отечественный FM-диапазон богат стилистическим выбором так же, как и ликероводочный отдел супермаркета в черте столицы, то заметим расслабленность на лице водителя при внезапно найденных звуках мотаунского соула. Сменит ее, к примеру, озадаченность, вызванная анонсом «Весны Священной» на следующей попавшейся станции. Быстро нажимая на клавиши, в скуке от гитарного соло Стива Вая наш читатель вдруг начнет бодро посвистывать в тон мелодиям Сержа Генсбура, постоянно качающимся на его любимой волне французского шансона. Но дольше всего он задерживается там, где его находит трюкачество Марка Рибо, аккомпанирующего попарно то Тому Уэйтсу, то, скажем, Норе Джонс. Да, хороший вкус и репутация меломана всегда сопровождали имя нашего читателя. Ему прекрасно известно, где заканчивается кул-джаз, уступая хард-бопу, и на каком греческом острове отшельничал в молодости Леонард Коэн. Но вдруг нечто заставило его вздрогнуть — звуки привычного кантри немыслимым образом обернулись панкхардкорным галопом, а потом споткнулись о пародийное горловое пение, влетев головой в звон китайского гонга. Звук в салоне становится тише, на лбу нашего героя проступает испарина — должно быть, помехи на границе областей. Минутой позже каменный голос диджея напоминает своим постояльцам о том, что сегодня они продолжают вслушиваться в дискографию ансамбля Naked City под чутким руководством Джона Зорна. Пожав плечами, водитель находит на следующей волне неизменного Фаррелла Уильямса и утопает в солнечной беззаботности выходного дня. Удивление — это, пожалуй, наиболее привычная реакция, возникающая у людей, которые впервые услышали музыку Джона Зорна. Многим его постоянным слушателям порой становится скучно при очередном резком вступлении тенор-саксофона посреди пьесы. Звучит он чаще всего как предсмертный крик экзотической птицы. Другие же восхищаются мистическим флером зорновских камерных концертов, где соседствуют утонченность и поистине дьявольское безумие. Он многолик, но безошибочно узнаваем. Панк и звуковой террорист, но в то же время высочайше эрудированный виртуоз. В конце концов, Зорн — это Нью-Йорк, начиная от гершвинских мелодий и заканчивая лязгом шефского ножа на кухне японского ресторана. Возможно, лишь Большое Яблоко было способно породить человека, в чьем творчестве столь органично уживаются максимально несовместимые компоненты. С средины девяностых его лейбл Tzadik стабильно не уступал позиций в чартах продаж независимой музыки. А назвать человека в мире звуковых экспериментов, не деливших с Зорном если не сцену, то хотя бы студийное помещение, — весьма затруднительно. Будь то вышеупомянутый гитарист Марк Рибо или же фронтмен Faith No More Майк Паттон. Ну, или хотя бы покойные Лу Рид и Джефф Бакли. В конце концов, Зорн, если хотите, — авангардный брат Стива Джобса и Билла Гейтса, доказавший, что бросить учебу и добиться успеха в желанной отрасли — возможно. И все-таки зададимся вопросом об идентификации. Кто такой Джон Зорн? Гений экспрессивного фри-джаза, эпатажный металхэд или популяризатор еврейской культуры? На самом деле верными окажутся одновременно все варианты и ни один из них.

 

Странные игры

Уроженец рабочего Квинса формировался в максимально космополитической среде. Это проступает во всех его музыкальных пристрастиях. До того как юный Зорн обучался композиции в Вебстерском колледже, он уже успел познакомиться с записями авангардиста Маурисио Кагеля. Примерно тогда же он играл на басу в гаражной серф-рок-группе и находился под большим впечатлением от The Doors. Последней ступенью к свободным экспериментам для него, как ни странно, окажется джаз. А именно его «свободная» версия в интерпретации Энтони Брекстона. Чтобы разобраться, как и зачем Зорн одновременно сочетает в своих работах творчество Мессиана, Орнетта Коулмена и Napalm Death, нужно вернуться в самое начало его сольной истории. Как известно аудитории программы «Что? Где? Когда?», вся наша жизнь — игра. Неизвестно лишь, был ли нью-йоркский композитор в числе находчивых телезрителей, соревновавшихся с гением Александра Друзя. Но определить, какие игры были ему по нраву, можно с легкостью. Наиболее оригинальными, с точки зрения музыкального языка, являются именно его «игровые» проекты. К концу семидесятых харизма позволяла молодому эгоцентристу собирать вокруг себя все творческие соки манхэттенского даунтауна. Его «игры» представляли из себя нечто среднее между причудливым методом музыкальной импровизации и театральным хэппенингом. Круговорот жестов и звуков, свободно возникающих в контролируемых одним человеком условиях. Не имея определенного жанра, странная схема руководилась специальными карточками и головным убором самого Зорна своеобразными дирижерскими инструментами. Уловить магию момента с помощью слов весьма непросто, потому здесь куда полезнее вслушиваться в диски с интригующими названиями вроде «Лакросс», «Керлинг», «Домино», «Хоккей» и прочее. Известнейшим из этих экспериментов являлся ансамбль с гибким набором участников под названием «Кобра».

Поворотным моментом к увлечению динамичной музыкой с размытым жанровым окрасом стоит назвать открытие Зорном… саундтреков к мультфильмам. Многие из нас должны прекрасно помнить старые добрые «Веселые Мелодии» компании Warner Brothers с пресловутыми Баггсом Банни и уткой Даффи. На первый взгляд музыкальное сопровождение озорных картинок трудно представить самостоятельным жанром, ведь музыка, которую мы слышим во время чудаковатых перипетий на экране, была написана специально и непосредственно для мультиков, а не концертных залов. Заслугой Зорна является способность выключить телевизор, но оставить звук — подвижная и бесконечно изменчивая музыка Карла Сталлинга, штатного композитора Warner Brothers, была невероятным открытием для воображения. На протяжении всей карьеры наш герой будет включать Сталлинга в число наиболее повлиявших на него (а значит, и на современную музыку) авторов. Наряду с хичкоковским Бернардом Херманном, Стравинским и Морриконе. С последним, между прочим, связан и первый прорыв Зорна в корифеи. Пластинка The Big Gundown, на которой блистают самые важные имена даунтаунского джаза, вызвала у критиков восторг: знаменитые кинотемы итальянского мэтра были прочтены молодым гением из Квинса с пугающей иронией.

 

А что ты сделал для панк-рока в свои годы?

Панк в мировой столице всегда был своеобразным. Ведь даже New York Dolls гораздо ближе артистизму, нежели пивная братия альбионских провокаторов — от Sex Pistols до The Exploited. Ответом Нью-Йорка на Новую Волну (New Wave) был позерский отказ от любой волны (No Wave). Завсегдатаи CBGB к концу семидесятых облачались во все черное, играли 15-минутные концерты на поражение и занимались самоистязанием во всех смыслах этого слова. Именно эта ужасающая трясина и породила впоследствии ряд прекрасных и знаменитых чудовищ, таких как Sonic Youth, Swans и даже Джима Джармуша. Зорн никогда не был непосредственным участником диковинных образований вроде DNA или Teenage Jesus and The Jerks, открытых миру вездесущим отцом эмбиента Брайаном Ино. Но большая часть музыкантов-монстров, вернувших на карту Большое Яблоко, была впоследствии поглощена круговоротом его артистических амбиций и стала инструментами в руках мастера. Наиболее радикальными поисками Зорна все единогласно считают его так называемые «хардкор-группы». Самая интересная и неожиданная из них — Naked City. Квинтет назвался в честь альбома снимков одиозного фотографа Уиджи, известного тем, что его всегда можно было найти на месте преступления раньше полицейской машины. Шокирующие черно-белые фото Уиджи стали символом криминального Нью-Йорка середины прошлого века, навсегда обогатив культовый стиль film noir. Именно одна из его работ красуется на обложке дебютника коллектива, который задумывался Зорном как мастерская по композиции в формате классического поп-ансамбля (гитара, бас, ударные, клавиши, сакс и иногда вокал). Обнаженный Город — невероятно эстетское явление. Заручившись поддержкой таких мастеров, как Билл Фриссел и Фред Фрит, Зорн переосмысляет в коллажных, но живых пьесах все музыкально»:  аследие XX века — от Скрябина и Чарльза мингуса до Led Zeppelin и Extreme Noise Terror. Чаще всего это эксцентричные обрывки, где стилистический шашлык культурных сокровищ нанизывается на шампур темы. Тема же непременно обыграна вокруг жестокости — китайские пытки, театр «Гран Гиньйоль», французские декаденты, БДСМ и т. д. Вторым по значимости проектом в отрасли звуковых пыток и казней было трио Painkiller. Вряд ли музыку, производимую ими, можно было назвать болеутоляющей, скорее наоборот. Здесь компанию альт-саксофонисту Зорну (а это его постоянный профиль, ставший своего рода назойливой визитной карточкой) составили два не менее экстравагантных и весомых мастера. Басист Билл Ласвелл, известный в качестве популяризатора ямайского даба в сферах эмбиента и психоделических экспериментов, а скорость барабанщика Napalm Death Мика Харриса отмечена даже в Книге рекордов Гиннеса. Вся эта хтоническая жуть была поднята на знамя так называемого джазкора и доныне является классическим примером игры в жанр. С начала девяностых панк-метод никогда не покидал нашего героя. До сегодня он нередко встречается в его необъятной дискографии. Чаще всего в сотрудничестве со знаменитым вокалистом Майком Паттоном из Faith No More и Mr. Bungle. Паттон обычно использует здесь свой голос в качестве инструмента, делая примерно то же, что и во время озвучки монстров в компьютерных играх.

 

Исход

В истории неожиданных поворотов и открытий уже зрелого музыканта есть еще одно достаточно неординарное событие. А именно -осознание и утверждение собственной национальной идентичности. Многогранный космополит Зорн, самостоятельно изучивший японский и проживший в стране Восходящего солнца немало лет, обращается к своим еврейским корням.

Ключевым моментом в этой истории следует считать поездку в Германию в начале девяностых. Ознакомившись с истоками трагедии Холокоста, композитор пишет эпическое полотно, озаглавленное Kristallnacht. Название отсылает нас к Хрустальной Ночи — знаменитому погрому, ставшему, по сути, отправной точкой к дальнейшим печально известным событиям. Содержание пластинки потрясает: здесь клезмерские мотивы духовых тревожно предупреждают об опасности, смешиваясь с речами Гитлера, песнями на идиш и противоречивым шлягером «Лили Марлен». И все для того, чтобы утонуть в бесконечном шквале звуков битого стекла, из которого вновь выныривают то бегущая колесом скрипка, то настигающий из-за угла гитарный рев. Обложка диска была не менее говорящей — тот самый желтый могендавид (но с автографом вместо слова «еврей») кричал на слушателя своей немотой сквозь стеклянную прореху. Так начался длинный путь, положивший начало серии, озаглавленной как Радикальная Еврейская Культура. Это название постоянной и одной из ключевых рубрик лейбла Tzadik (ивр. — праведник), основанного и возглавляемого непосредственно Зорном. Культура эта радикальной была, конечно, не в политическом смысле, а в непосредственно музыкальном. Но, как нам известно, образ культуры всегда был сильнейшим орудием любой борьбы.

Важный момент, который стоит отметить в разговоре о сцене нью-йоркского даунтауна. Большинство ее представителей традиционно имеют еврейское происхождение. Но, как ни странно, никто из них никогда не обращался к еврейской музыке до «зорновского поворота». Трубач Фрэнк Лондон, известный русскоязычному слушателю по сотрудничеству с группой «АукцЫон», стал играть клезмер исключительно после смерти отца. Последний категорически был против подчеркивания сыном собственного происхождения. Равно как и родители Джона Зорна, предпочитавшие американскую ассимиляцию. Потому открытие своего еврейства в каком-то смысле оказалось для композитора не меньшей провокацией, чем игра с образами жестокости или смешивание неудобоваримых жанров.

Центральным во всей истории с еврейской музыкой является проект «Масада». Масада — древняя крепость на юге Израиля, служившая оплотом еврейского восстания против римской власти, позже вылившегося в Иудейскую войну. Название достаточно символично характеризует монументальный проект, построенный вокруг внедрения еврейского мелодизма в современную музыку. Первая его часть являла собственно акустический квартет и наделала много шума в джазовых кругах. Критики любили использовать поверхностное определение «Орнетт Коулмен встречает клезмер». Одинаково почитая наследие как фриджазового гиганта, так и еврейской фольклорной традиции Центральной Европы, Зорн негодует, подчеркивая в своих сочинениях, например, арабские мотивы. Композитор, подобно украинскому философу, не хочет быть пойман даже в наиболее лестные рамки.

После исчерпания акустического потенциала «Масады» он продолжил ту же идею в электрике. А позже — и вовсе расширил границы, открыв вторую часть проекта: «Книгу Ангелов», каждая пластинка которой представляет обыгрывание авторских тем различными самобытными коллективами. Здесь себя опробовали легендарный гитарист Пэт Метини, бразильський перкуссионист Сиру Батишта и эйсид-джазовое трио Medeski, Martin & Wood.

 

Эпилог

Сегодня маэстро разменял седьмой десяток. И подобно большинству крупных композиторов стремится к долголетию не покладая рук. Год за годом его и без того обширная дискография пополняется десятками наименований. Архивы наводняют бесчисленные выпуски небезынтересной киномузыки, коллабораций и посвящений. Последние всегда занимали особое место, но в десятые их плотность заметно увеличилась. Среди предметов почтения композитора — алхимик Джон Ди, режиссер Дэвид Линч, Уильям Блейк и даже Айседора Дункан. Часто это личности на грани, за пределами добра и зла. Те, чьи жизнь и творчество больше их самих. Существует негласное правило, согласно которому большинство художников, в молодости исследовавших грани саморазрушения и безумия, ближе к старости начинают искать умиротворения, надежды и уюта. Именно поэтому мы нередко имеем старых одомашненных панков, находящих интерес в народной музыке. Зорн тоже не стал исключением. Пусть фактор риска или уровень накала страстей никогда не снижался — нынче речь идет также и о неисповедимых путях изилистенинга. Это в основном проект Dreamers (Мечтатели), собранный из верной королевской свиты даунтаунских кудесников и дарящий слушателю чудесный коктейль лаунжевой вибрафонной экзотики. Естественно, при нашей попытке рассмотрения остается множество недосказанного и не прочтенного. Связи, имена, концепции, цели. Но не в том ли загадка рассказчика, чтобы раствориться в своих бесчисленных историях, оставаясь узнаваемым, но не исчерпанным? Именно в этом стоит искать Джона Зорна -джазмена и «каббалиста», бунтаря и мечтателя. В конце концов, неужели мы любим музыку только из-за того, каким словом она обозначена и какую прическу носит ее автор? Ответ непременно остается во власти читателя, который рулит навстречу южному солнцу, переключая каналы радиостанций.